"Видавництво Старого Лева" выпустило "Пятикнижие" Григория Чубая — уникальный памятник львовского андеграунда 1970-х.
О советских 1970-х и тогдашнем андеграунде написано немало, но украинские 1970-е все еще остаются малоисследованным и скупо описанным периодом. Московской и ленинградской неофициальной культуре той сумеречной эпохи посвящено несколько серьезных монографий. Киевский андеграунд можно воссоздать разве что по статье "Киевская альтернатива" Олексы Семенченко и удивительному поколенческому роману Владимира Дибровы "Бурдик". Львовские 1970-е до сей поры были достоянием памяти, они фрагментарно узнавались в прозе Мыколы Рябчука и Юрия Винничука, но подлинный пароль и поэтический символ того времени — безусловно, Григорий Чубай. Выпущенный "Видавництвом Старого Лева" уникальный том его произведений дает, наконец, читателям представление и о львовском "самиздате". В основе книги — аутентичный сборник Григория Чубая из пяти книжек-поэм, отпечатанный автором на пишущей машинке и собственноручно переплетенный; в оформлении использованы страницы рукописей и старые фотографии. Книга эта сделана с любовью и редкой в наши дни полиграфической щедростью; не случайно ей вручили гран-при на недавно прошедшем Форуме книгоиздателей во Львове.
"Пятикнижие" снабжено пространным предисловием Константина Москальца и коротким заключительным эссе Олега Лышеги, названным "Постскриптум",— это своеобразный ответ на "письма из прошлого века", очень личный рассказ о вчерашних фильмах, сегодняшних дождях и завтрашнем городском фестивале. Кажется, в этом небольшом тексте сказано главное — и о герое "Пятикнижия", и о его времени. В нем названы ключевые для поэзии Григория Чубая имена — Райнер Мария Рильке и Эзра Паунд; обозначено характерное для "неофициальной культуры" 1970-х тяготение к Востоку, к его духу и формам; в нем, в конце концов, объяснено, почему всякий звук в этих стихах стремится к молчанию, а всякий свет — к тени.
"Постскриптум" Олега Лышеги — своего рода внутренний голос эпохи, он обращен в собственное прошлое и менее всего пытается объясниться с читателями нового века. Но если мы все же займем позицию постороннего зрителя, который едва ли помнит то время или вовсе его не застал, то неизбежно зададимся вопросом: что было такого крамольного в этих абсолютно аполитичных и герметичных стихах? Почему их автор стал "жертвой режима"? И тут придется вспомнить формулу Андрея Синявского об "эстетических разногласиях" с советской властью. Видимо, инакомыслие Григория Чубая и состояло в этой замкнутости, отторженности, герметичности, примате личного опыта, иного знания и воспетого в его стихах "тихого белого света". Который в сумрачные времена и создает бесконечную территорию для "тайной свободы".
Инна Булкина