"Солнечный удар" Никиты Михалкова снят по одноименному рассказу Ивана Бунина, а также отчасти представляет собой если не экранизацию бунинских же "Окаянных дней", то кинематографический отпечаток того брезгливого ужаса, который испытывал аристократический писатель перед "грядущим хамом".
Главной метафорой нежности и тонкости служит в картине Никиты Михалкова голубой газовый шарфик героини Виктории Соловьевой, который в начале фильма улетает и долго мечется на ветру, ускользая от гоняющегося за ним поручика (Мартиньш Калита), да и сам пароход, на котором герой знакомится со своей мимолетной возлюбленной, называется "Летучий". Задумка с летающим шарфиком в общем соответствует настроению бунинского рассказа бывалого эротомана о том, как мучительно хочется бросить к ногам безвозвратно утраченной любовницы всю свою жизнь, и желание это тем острее, что совершенно непонятно, по какому конкретно адресу ее бросать.
Однако в фильме минималистский бунинский рассказ, где герой мается внезапно накрывшей его любовью в основном наедине с собой и с равнодушно протекающей вокруг обыденной жизнью посторонних людей, на экране обрастает жирненьким мясом подробностей и персонажей, и из воздушного солнечного первоисточника вылупляется толстый, неуклюжий и прожорливый птенец, согласный на любой драматургический корм. Бунинская независимая незнакомка в рассказе просто и непринужденно объясняет случайному партнеру, что не надо портить чудесную короткую встречу продолжением каких бы то ни было "отношений" и совместной поездки, в результате чего оставляет после себя удивительно обаятельное и легкое впечатление.
Однако в фильме с красавицей происходит не очень удачная трансформация — ее отчасти как бы комментирует эпизодический писатель Тригорин, которого принимают за Чехова девочки Вера и Надежда и просят написать им в автографе "что-нибудь про любовь". Глядя вслед юным поклонницам, писатель выпускает струйку желчи: "В природе из мерзких гусениц выходят очаровательные бабочки, отчего же у женщин все наоборот?" Вот и в фильме из очаровательной упорхнувшей бабочки получается что-то более похожее на томную гусеницу.
Героиня с самого начала путешествия хищно разглядывает поручика в бинокль как будущую жертву, не может в простоте даже стянуть перчатки, сопровождая эту процедуру стишком "раз, два, три, четыре, пять, вышел зайчик погулять", во время секса бормочет "Господи", и даже когда распускает волосы, они обрушиваются на поручика с каким-то душным звуком падающей портьеры. Потом героиня вроде бы тактично уходит от спящего мужчины, не попрощавшись, однако умудряется даже в свое отсутствие рассусолить мелодраматизм самого отталкивающего свойства: прихватывает на прощание одеколон ("Будет мне память, пока не выдохнется"), оставляет надрывную записку с какими-то зачеркнутыми словами, причем герой умудряется их расшифровать.
Выходит вздор — зачеркнуто "самое ужасное", то есть героиня фильма, в отличие от простой и естественной героини рассказа, ужасается тому, что дорожные адюльтеры не являются для нее чем-то привычным. В довершение всего дамочка завещает поручику какую-то карамельку в красном фантике, которая потом долго мусолится по ходу дела, ну и вдобавок выясняется, что уехавшая барышня, садясь на пароход, плакала горючими слезами. Об этом рассказывает мальчик на пристани (Сергей Карпов), который после изъятия из сюжета женщины, становится основным собеседником и конфидентом героя, а основное идеологическое содержание его выступлений сводится к критике устами младенца новомодной дарвиновской теории о том, что все произошли от обезьяны, включая царя с царицей и их детей.
Однако философскую, как и историко-публицистическую нагруженность и навязчивость михалковской картины не стоит, пожалуй, преувеличивать. Здесь присутствует, конечно, грусть за матушку Россию, но скорее в фоновом режиме, сформулированы риторические вопросы "куда это все ушло и зачем все было", и вздох "Какую страну загубили…" слышен вполне отчетливо, как и бунинская барская печаль, что обслуга стала непочтительна, а вот за границей что официанту ни скажи, все стерпит, а если в суп и плюнет, то на кухне.
На темной стороне силы олицетворяет зло большевистская женщина-еврей (Мириам Сехон) в кожанке и очочках а-ля Троцкий, а коллективный фотопортрет погибших русских офицеров под водой для непонятливых дополнен титром: "С 1918 по 1922 год на юге страны и в Крыму Россия потеряла более 8 миллионов своих граждан".
Однако в целом все эти благородные и во многом справедливые ламентации у Никиты Михалкова выходят без настоящей злости и азарта, а скорее по инерции, по той же самой, по которой в одном из эпизодов трогательная эйзенштейновская колясочка скатывается по Потемкинской лестнице, а в финале звучит печальная песня "Не для меня придет весна", которую никак не мог вспомнить герой "Пяти вечеров" и которая довершает общее ощущение режиссерской усталости, куда более гнетущее и огорчительное, чем все безумие и остервенение предыдущих михалковских картин.
Впрочем, если авторам фильма хотелось подобрать аудиовизуальный эквивалент грустной бунинской концовки, в которой поручик чувствует себя постаревшим на десять лет, им это во многом удалось.
Лидия Маслова