Кино барочного экстаза

Премьера / кино

В украинский прокат выходит фильм Леоса Каракса "Корпорация "Святые моторы"" (Holy Motors) — неформальный триумфатор последнего Каннского фестиваля. Французский режиссер вчера представил свою ленту в Киеве и встретился с участниками фестиваля "Молодость". Сама же картина подвигла АНДРЕЯ ПЛАХОВА к размышлениям о судьбе авторского кино в XXI веке.

Оригинальное название фильма Леоса Каракса Holy Motors хотя и может быть отнесено к корпорации, владеющей огромным хозяйством с лимузинами, имеет, конечно, более важный смысл: речь идет о священных моторах авторского вдохновения. В конце прошлого века Каракс воспринимался как один из главных "режиссеров будущего", поскольку воплощал собой модный тип "проклятого поэта", у которого жизнь есть прямая проекция творчества. Но потом последовал провал фильма "Пола Икс". Его идея сводилась к тому, что художник должен страдать, и от этого веяло унылой архаикой восточноевропейского кино. Каракса, не снявшего в новом веке ничего, кроме короткометражки для альманаха "Токио!", списали с корабля современности. А он вернулся — и оказался актуальнее многих режиссеров, которых сегодня усиленно раздувают.

Вместе с ним вернулся альтер эго режиссера — актер Дени Лаван. Как говорит Каракс, "все мы мутанты", но Лаван выражает эту мутантскую сущность предельно зримо и выпукло. В "Святых моторах" его герой Оскар по контракту с корпорацией мутирует в течение суток из одного персонажа в другой, меняя возраст, пол и социальное положение. Свое и так не самое красивое, прямо скажем, лицо он еще больше уродует пятнами, гримом и париками. Один из продуктов мутации, вылезший из канализации зловонный месье Мерд, посреди фотосессии хватает в охапку красавицу-модель Еву Мендес, тащит ее в какую-то подземную пещеру и засыпает у нее на плече со стоящим членом. В другой ипостаси Лаван забирается на крышу универмага Samaritaine вместе с Кайли Миноуг, тоже актрисой корпоративных воплощений. Спев красивую и печальную песню, она переодевается в костюм стюардессы и бросается вниз — прямо у Pont-Neuf, Нового моста, который Каракс сделал кинематографической легендой. Ну где же еще, ведь, по словам режиссера, в Париже нет ничего хорошего, кроме мостов.

Когда-то, летая на водных лыжах по холодным водам Сены, здесь чуть не разбилась о каменный берег Жюльетт Бинош. Она, как и другие подруги Каракса, была его музой и героиней. Последней среди них оказалась погибшая год назад русская актриса Катя Голубева. Эта трагедия по причудливой логике заставила "проклятого поэта", снимавшего годами и загонявшего в нищету или могилу продюсеров, сделать новый фильм быстро, дешево, изобретательно и энергично. Он посвящен Кате, и в нем на короткий момент появляется их дочь — Настя Голубева-Каракс. В другом эпизоде Лаван предстает отцом 13-летней дочери, страдающей от пубертатных переживаний. Она сетует, что недостаточно эффектна, и объясняет это тем, что пошла не в мать, а в монструозного отца.

Этот фильм-наркотик, эту барочную экстатическую поэму Каракс снял своей кровью, и потому "Кровь поэта" или "Красавица и чудовище" Жана Кокто здесь самая близкая ассоциация. Но Каракс — художник сегодняшнего дня, поэтому, помимо крови, в фильме много неожиданного юмора, а финал картины с переговаривающимися в корпоративном гараже "святыми моторами" — гигантскими лимузинами — можно отнести к шедеврам концептуального искусства. Последнее слово, которое выдавливает из себя один из моторов,— "Аминь".

Еще в юности стиль Каракса окрестили эпитетом необарокко. И сейчас он верен барочной форме, но барочного трагизма в фильме нет. Черный романтизм, присущий режиссеру в юности, обернулся черным оптимизмом. Каракс убежден, что не нужно ни ностальгировать по старому миру, ни бояться нового. И художник больше не должен страдать. Он должен бороться и каждый раз изобретать кино заново — как в аттракционе motion capture.

Андрей Плахов