Прошедший театральный сезон, несмотря на все события нехудожественного плана, был удивительно плодовит на книжные новинки. Три из них ― высочайшего уровня. И все три, так или иначе, связаны с эпохой создания "Весны священной", столетие которой в этом году отмечал весь мир.
Речь идет о двух монографиях: "своей" ― о Леониде Мясине и переводной ― о Сергее Дягилеве. Третья же книга ― коллективный труд, выпущенный Большим театром к своему фестивалю "Век "Весны священной" ― Век модернизма" (сегодня книга выглядит оммажем ушедшему директору). В отличие от нее, созданной в стилистике полижанровых произведений, монографии выдающегося российского ученого Елизаветы Суриц и молодого голландского слависта Шенга Схейена выполнены в традициях архивного исследования.
Но поразительные открытия ожидали авторов на их пути. У Суриц строгий жанр монографии превратился в увлекательный поход. Под лаконичной бежевой обложкой, на которой золотыми буквами выведено "Артист и балетмейстер Леонид Мясин" (Пермь: изд-во "Книжный мир", 2012), оживает самый темпераментный и эксцентричный хореограф первой половины XX века. Многоликий Мясин, хореограф-москвич, воспитанный в дягилевской антрепризе, ставший знаковой фигурой в 1930-е годы (главным соперником был Баланчин), в 1940‒50-е переживший закат карьеры, будто сама его личность диктовала нарушение строгих хронологических рамок повествования. Поэтому главы впервые вышедшей на русском языке монографии о нем группируются то по годам, то по стилевым направлениям его спектаклей. Автор монографии восстанавливает игровую среду, в которой ему, Мясину-хореографу, с легкостью меняющему маски, комфортно существовать на бумажных страницах.
У Схейена монография об импресарио ― "Дягилев. "Русские сезоны" навсегда" ― вылилась в массивный детективный роман в письмах, основанный на многочисленных документах. Книга переведена спустя три года после выхода в Оксфорде и выпущена московским издательством (М.: "КоЛибри", 2012). Но кроме того, что она действительно являет собою самую полную биографию Дягилева, написана она легко и артистично, местами авантюрно, как сама жизнь великого маэстро. Наслаждение доставляют ходы мысли голландского знатока русской культуры, удивляет, к каким тонким общекультурным выводам, касающимся устоев российской жизни, приходит недолгое время прослуживший культурным атташе в нидерландском посольстве в Москве и долгое время проводивший в российских архивах этот одаренный писатель. Благодаря блестящему переводу (Н. Возненко и С. Князькова, что не мешает Шенгу прекрасно изъясняться по-русски) в новой дягилевской монографии проступает восхищенное отношение автора к титану своего времени, так же как и обаяние самого автора. К слову, работу Схейена Елизавета Яковлевна Суриц оценила высоко, что дорогого стоит.
Суриц ― случай уникальный: помимо объемной биографии о Мясине, малоизвестном у нас до недавнего времени хореографе-эмигранте, историк балета подготовила и в том же году выпустила другую свою книгу ("Балет московского Большого театра во второй половине XIX века". М.: изд-во "Музиздат", 2012). По-прежнему ее сила ― в точности, а красота ее рассуждений ― в деталях. Книги ее вновь являются образцом московского балетоведения, ведь она, как никто, вот уже более полувека надежно любит московскую ветвь классического балетного театра.
Кстати, одним из авторов не сохранившейся версии "Весны священной" в 1920 году был Мясин ― интересные подробности о его "Весне" возникают из-под пера Суриц. А своим рождением на семь лет ранее балет обязан дягилевской антрепризе.
Третий уникальный труд ― альбомного формата книга с идолом на корешке и крупными цифрами 1913/2013 на обложке. Она посвящена только одному музыкальному произведению ― "Весне священной" ― и самым значимым в XX веке его сценическим редакциям. Фундаментальное издание состоит из нескольких разделов: "1913" (год создания партитуры и премьера балета Вацлава Нижинского), "1959" (шедевр Мориса Бежара), "1975" (спектакль Пины Бауш), "1984/87" (забытый балет Матса Эка/реконструкция балета Нижинского Меллисент Ходсон), "2013" (высказывания Уэйна МакГрегора, хореографа несостоявшейся "Весны" в Большом и состоявшихся современных композиторов). Тотальная картина "Весны" рисуется благодаря усилиям группы российских и зарубежных музыковедов, встретившихся на одном поле с искусствоведами и балетоведами. Всю эту мыслящую "дикую корриду" (по словам композитора Владимира Тарнопольского, относящимся к музыке Стравинского), всю эту строгость полиграфического действа (с каким умом и тактом подобраны иллюстрации, большинство из которых опубликовано здесь впервые) сорганизовал и смоделировал один сверхавтор ― теоретик балетного искусства Павел Гершензон, автор концепции издания и программы всего фестиваля.
Если бы его издание состояло только из одного раздела "1913", оно уже представляло бы безоговорочный интерес. Партитура (встреченная одними, подобно "атомной бомбе", другими ― "визгом несмазанных телег") и сам спектакль (о котором писали, как и "о мучении ритмом", а его новаторство видели "в отказе от соуса") фокусируются по-иному, когда знакомые воспоминания Жана Кокто и сестры хореографа Брониславы, статья известного критика Андрея Левинсона и впервые переведенная с французского аналитика Жака Ривьера монтируются последовательно.
Дальше ― больше. Музыкальные и пластические темы "Весны священной" ― дух и тело, возрождение и разрушение, жертва и плодородие, наконец, старцы и девушки ― откликнулись в книге остроумным и непреднамеренным эффектом: многопоколенческими авторскими рассуждениями (самые старшие из пишущих были рождены концом XIX века, самым молодым сейчас по тридцать пять). Возрастная разница отражена и в разных стилевых предпочтениях авторов. В начале книги стиль "балетных столпов" витиеватый, ритм слога пышный; нынешние из могикан щедро делятся чудом мыслительного процесса, посвящая в тайники своих откровений; отмычки к загадкам находят представители концептуального письма с широким взглядом на вещи, острым резцом их вскрывают концептуалисты закрытого типа; налицо и умелая демонстрация постмодернистской монтажной техники.
Книга не только отправляет читателя в интеллектуальное путешествие, но и увлекает внутритекстуальной игрой перекличек. Нужно постараться, чтобы представить себе, к примеру, будто фразу о "быке, осеменившем все модернистское поле" (о музыке Стравинского) мог сформулировать современник композитора, а не наш современник Аркадий Ипполитов, искусствоведческие тексты которого цементируют все пять разделов.
Собственный ключ к неиссякаемой "Освященной жертве" (другое название) непременно отыщется при двух условиях ― мощном включении в тему и неспешном чтении трех этих фолиантов.