Гармаш – один из последних реликтовых обломков великой русской артистической школы. В ее основе, в фундаменте – всегда лежала выдающаяся личность. Хороших актеров сегодня много – с отличными данными, умелых – но мастеров такой мощи, как Смоктуновский, Ефремов, Абдулов, Янковский – почти нет. Гармаш – хранитель существа этой школы. Такие артисты никогда не занимаются тем, что Мейерхольд называл "шутки, свойственные театру".
Для перевоплощения ему не надо прятаться ни за грим, ни за костюм – насколько ювелирно-точных внутренних изменений – и перед нами персонаж противоположность. Недаром на нем так многое держится в сегодняшнем "Современнике", театре, некогда рожденном в тоске по человеческой личности.
Актеров, которые могли бы сыграть гения, всегда можно пересчитать по пальцам одной руки. Их почти нет. Но когда я размышляю о сериале, посвященном Льву Толстому, думаю именно о Гармаше.
Да, он актер, который вполне может изобразить, что ему до фени душевный трепет, метания и внутреннее беспокойство, просто. маскируясь под циничные времена. Но я знаю, чем занята его душа. Гармаш – это целый остров страстей и серьезных человеческих понятий о жизни. И сегодня, когда многие актеры умеют изобразить этакие муляжи обаяния, Гармаш принципиально не муляжен. Там не муляж. Там – Божий замысел.
Я ветер
Первая профессия "актер кукольного театра" сквозит в его почерке. "Попробуй сделай так, чтобы в руке кукла ожила, сердечко забилось". Он огромными ладонями-лопатами удерживает нечто невидимое, трепещущее, пытающееся выпорхнуть, – Как через деревяшку передать радость, печаль. Знаешь, была у нас в труппе Люба, уложит она кукол, накроет мешком. Дети приходят за кулисы смотреть "артистов", она палец к губам: "Тише! Куклы спят". Зритель — фантастический, верит во все. Открывается ширма, стою в плаще. Я — ветер. И они верят, и я".
Кажется, и Константин Сергеевич под напором этой силы убеждения воскликнул бы: "Верю!"
Я верю его Лопахину, капитану Лебядкину, Фамусову. Капитану Попову в "Катыни", Бездомному в "Мастере и Маргарите", Фиделю во "Времени танцора", особисту в "Своих", паспортисту Ивану в "Любовнике". Верю всем гадам, придуркам, наивным и прекрасным чудакам. Из гоголевской эпохи, из времен Второй Мировой, современникам.
Будто берет он роль, разминает пальцами, вылепливая характер, выходя за пределы ограничений. Роль – перчаточный болванчик, сопротивляется опытному кукловоду, срывается с руки.
Гармаш с его щедрым темпераментом до края наполняет эпизод. И потом это точно вписанный в партитуру фильма "сюжет", не расплескавшись, живет своей полнокровной жизнью. Как хриплый избыточный номер "Человек и кошка", в котором послевоенная беззаботность и голодранство, ад артиллерийского боя и щемящее счастье мира – волшебный порошок, с которым "и печаль отступит, и тоска пройдет".
Говорят, актерство – женская профессия. Гармаш – мужчина. Дело не в росте метр 86. Для него ответственность – синоним свободы. Поэтому он может отказаться от предложения, если предстоит формальная работа. Он называет подобное "скотчевая роль" – вырежешь ее, никто и не заметит. Чего время тратить? Он предпочитает трудные взаимоотношения с ремеслом. Когда съемки– часть твоей жизни. Как в фильмах Абдрашитова, создающего на киноплощадке магнитное поле. Или в фильмах Валерия Тодоровского: в "Своих Гармаш со сломанной ключицей играл на анальгетиках. Жаль, у нас не существует наград за лучшие актерские дуэты. Обязательно бы отметила тонкой настройки тандем Янковский-Гармаш в "Любовнике" – когда одна роль играет, высвечивает, драматизирует другую.
В детстве он собрался бежать из родного Херсона с цирком-шапито. Потом всерьез готовился поступать в мореходку. А стал народным артистом.
Что самое притягательное в Гармаше? Бесшабашность и непредсказуемость. Как-то после долгого разговора о профессии, он признался: "Если бы у меня была сейчас возможность все бросить, перебраться на какую-нибудь океанскую яхту… Я бы так и сделал, хотя, думаю, даже близкие меня бы не поняли. Не веришь? Нет, безусловно, выполнив все обязательства — у меня ж семья… прожить оставшуюся часть жизни в море… Море — мечта, которая никуда не уходит. Но это же не исключает преданности делу, которым занимаюсь всю сознательную жизнь?"