В прокат выходит "Бердмен" (Birdman or The Unexpected Virtue of Ignorance) Алехандро Гонсалеса Иньярриту, один из двух основных оскаровских фаворитов, претендующий на девять наград.
Как устроен мир, Алехандро Гонсалес Иньярриту более или менее доходчиво показал в "Вавилоне" (Babel). Теперь он сужает задачу и, держа в уме цитату "Весь мир — театр", показывает устройство одного бродвейского театра: дело происходит в довольно козырном St. James Theatre, который, однако, в иронических целях персонажи порой называют захудалым.
В "Бердмене" режиссер вообще много иронизирует и шутит, возможно, столько, сколько не шутил за всю свою предыдущую фильмографию. Однако испытывающему жесточайший кризис герою не до шуток, и в своей отчаянной попытке покорить Бродвей в качестве серьезного режиссера он использует рассказ классика Раймонда Карвера "О чем мы говорим, когда мы говорим о любви". У него же Алехандро Гонсалес Иньярриту одолжил и эпиграф — диалог с человеком, который добился того, чего хотел в жизни, а именно "чувствовать себя любимым на этой земле".
Впрочем, герой, чья бывшая жена (Эми Райан) верно замечает: "Вечно ты путаешь любовь и восхищение", больше общается не с чувствительным Раймондом Карвером, а со своим внутренним Бердменом, куда более простодушным и самоуверенным. Тот подбадривает неврастеника социологическими и культурологическими наблюдениями, уверяя, что "шестьдесят — это новые тридцать" и что зрители на самом деле любят кровь и action, а не всякое "многословное, депрессивное философское дерьмо".
Под это определение вполне подходят некоторые предыдущие фильмы Алехандро Гонсалеса Иньярриту, так что можно счесть "Бердмена" и некоей рефлексией автора по поводу собственного творчества, но действительно трезво и строго отнестись к себе ему, видимо, мешает кокетство и самовлюбленность, как и герою Майкла Китона, только порой с трудом пытающемуся казаться самоироничным.
Сценаристы "Бердмена", понадергавшие цитат из различных американских классиков (вроде висящего у героя на зеркале изречения поэта Уоллеса Стивенса "Вещь — это то, что она есть, а не то, что о ней говорят"), чуть менее достойны светящего им "Оскара", чем актеры. Среди номинантов — Майкл Китон и Эдвард Нортон, состязающиеся в том, кто лучше сыграет самовлюбленного посредственного актера и неприятного человека, а также Эмма Стоун за роль желчной дочки героя, которая постепенно (и надо заметить, не слишком убедительно) оттаивает по отношению к папе, весь фильм выслушивающему упреки, что он плохой отец, и почти искренне в этом кающемуся.
Но пожалуй, при просмотре "Бердмена" станиславское "Не верю!" довольно часто вертится на языке, и только одна эмоция вызывает настоящее, безусловное доверие — это страх облажаться, который транслируют, кроме главных героев, еще два прекрасно сыгранных персонажа второго плана: продюсер (Зак Галифианакис) и актриса (Наоми Уоттс), давно мечтавшая о Бродвее и теперь трепещущая от волнения и неуверенности в себе.
Усугубляют нервозную атмосферу постоянно дребезжащие на саундтреке барабаны, тарелки и цимбалы, как будто тебя психологически готовят к какому-то смертельному цирковому номеру и герой, тряхнув своей бердменовской стариной, вот-вот совершит под куполом несколько фигур высшего пилотажа. Он и правда демонстрирует сверхспособности — левитирует в гримерке, двигает взглядом предметы, а во время кульминационной шизофренической ссоры со своим alter ego бесконтактным способом разбивает постер фильма "Birdman 3".
Из других подвигов Человека-птицы стоит упомянуть разоблачение предубежденной критикессы из The New York Times (Линдсей Дункан) — размахивая у нее перед носом белой маргариткой, герой рассерженно кудахчет: "Ты ничего не способна увидеть, если у тебя нет для этого ярлыка!" — после чего рвет ее блокнотик и допивает ее мартини. Кроме того, герой отшлепывает газетой вышедшего из повиновения "актер актерыча" (Эдвард Нортон изображает его отчасти в духе самопародии), вытащив его в одних трусах из солярия, а сам в итоге доигрывается до почти полной гибели как бы всерьез и до рецензии, где бриллиантом сверкает слово "суперреализм".
С надоедливыми джазовыми барабанами в "Бердмене" порой пытается бороться какая-то проникновенная классическая музыка, и изредка они, к счастью, вообще умолкают, чтобы люди могли хоть немного поговорить по-человечески, почти не притворяясь круче, чем они есть, как, например, в сцене, когда герои Эдварда Нортона и Эммы Стоун играют в true or dare на крыше, словно приподнявшись над всей этой театральной условностью, разваливающимися декорациями, сваливающимися париками, отклеивающимися усами и бутафорскими пистолетами, которые, однако, и тут по всем чеховским понятиям рано или поздно стреляют.
Вообще, визуально "Бердмен" — фильм энергичный, бойкий, подвижный, камера Эммануэля Любецки то и дело шастает по длинным закулисным коридорам, снятым как бы одним планом, и монтажные склейки тут не всегда заметишь. Зато назойливо лезут в глаза цветовые эффекты — в картине очень мало естественного освещения, и театральная жизнь окрашена то в тревожный красный, то в обнадеживающий зеленый, то в потусторонний синий.
За два часа к раздражающим звукам и краскам можно немного притерпеться, и в целом "Бердмен" получился гораздо симпатичней и занимательней большинства фильмов данного автора, но все-таки, если выбирать, как в коммуникативной игре, "правда или действие", в "Бердмене" скорее больше второго, отвлекающего от некоторой недостаточности и неубедительности первого.
Лидия Маслова